И он оправдал. Разумеется, доказать это можно было единственным способом – воспроизведя сделанную «запись». Тут нам придется поверить Жоржу, поскольку, как, увы, всем нам слишком хорошо известно, словами подобные ощущения пересказать невозможно. Барон оказался истинным гурманом, а не тем, кто лишь заявляет, будто владеет умением, каковым не обладает. Помните слова Тюрбера: «Всего лишь наивное домашнее бургундское, но, думаю, вы восхититесь его самонадеянностью». Барону хватило бы одного глотка, чтобы распознать, домашнее ли оно – но если бы вино оказалось достаточно самонадеянным, он воздал бы ему должное.

Полагаю, Жорж окупил каждый вложенный в эту запись франк, хотя и не намеревался делать ее лишь для домашнего употребления. Она открыла для него новые миры и сделала более ясными идеи, зарождающиеся в его изобретательном мозгу. Последние сомнения отпали: все неописуемые ощущения, испытанные бароном на том лукулловом пиру, были уловлены и записаны, и теперь любой, даже совсем неопытный в подобных делах человек, мог насладиться ими в полной мере. Причина тому проста. Видите ли, запись улавливала исключительно эмоции; мыслительный процесс не затрагивался вовсе. Барону потребовалась целая жизнь упорных тренировок, пока он научился переживать подобные ощущения, но, едва они оказались записаны, любой, даже тот, кто в реальной жизни вовсе не обладал чувством вкуса, мог черпать из этого источника наслаждений.

Представьте сами, какие сияющие просторы открылись перед Жоржем! Ведь есть и другие блюда, другие гурманы. Можно собрать коллекцию впечатлений от дегустации всех вин Европы – да за нее знатоки выложат любые деньги! И когда будет откупорена последняя бутылка редкого вина, заключенное в ней наслаждение сохранится и, подобно имени Мельбы

Так мечтал Жорж. Но это, и он это прекрасно сознавал, всего лишь начало. Французы придерживаются логики, которую я нередко подвергаю сомнению, но в случае с Жоржем никаких сомнений не возникало. Несколько дней он посвятил размышлениям, а затем отправился навестить свою petit dame.